Зима в Айзенбруке не была щедрой — ни на солнечный свет, ни на тепло. Город стоял среди гор, как застывший каменный зверь, укутавшийся в дым и стужу. Снег здесь не ложился мягким покрывалом, как в сказках, а сбивался в серые ледяные корки на мостовой, мешал шагам и ломался под каблуками со злым хрустом. Воздух пах железом, углем и пряной смолой, которую жгли в каминах лавок. Даже птицы вели себя иначе — галки садились ближе к людям, выискивая крохи, а вороны выглядели так, будто давно подружились с холодом. В такой зиме легко чувствовать себя чужаком — даже если ты здесь уже год.

Айзенбрук всегда казался Стефании городом, который сам себя слушает. Камни мостовых, выщербленные ступени, крыши, покрытые дымом и инеем — все это выглядело так, будто у города есть свои глаза и уши. И потому стоило помнить, что каждое движение может быть замечено, а каждое слово подслушанным. Она привыкла к этой мысли. Более того, нашла в ней удобство, ведь если все следят за всем, значит, можно раствориться в общем шуме, в тысячах одинаковых шагов, голосов и запахов. Обычно это срабатывало, но вот сегодня  произошла осечка.

День начинался спокойно. Лавка оружейника, одна из многих существующих в Айзенбруке, но именно сюда ее отправил Матиас, встретила Стефанию холодным блеском витрин и тяжелым запахом металла. Деловой разговор, несколько уточнений по поручению, вежливый поклон на прощание — и она снова в городе, с пустыми руками, но с ощущением, что сделала все, что нужно. В такие моменты Стефания всегда ловила себя на странной мысли: когда-то она жила так, будто каждое утро — чужая сцена, каждый вечер — спектакль, а теперь по-настоящему важным становится поход в лавку и пара фраз, сказанных не тем тоном.

Она шла обратно в замок, привычно двигаясь по улицам Айзенбрука. День выдался достаточно погожим, как для разгара зимы, сапоги мягко ступали по камню, подол платья чуть касался мостовой. Глаза — настороженные, уши — внимательные. Тревога сидела в груди уже несколько дней, с тех пор как ей показалось, будто за ней следят. Сначала она списала это на привычку. Она и в Виероли оглядывалась через плечо, а после побега подобная осторожность стала такой же естественной, как необходимость дышать. Но теперь… теперь сомневаться было трудно, ведь тревоги были отнюдь не беспочвенны. Имя «Карло» звучало внутри, как заноза. Он не прощает. Никогда не прощает. И уж точно не отпустит тех, кто посмел сбежать, да еще и прихватив чужое.

Первые шаги она услышала слишком поздно. Гул улицы был обманчив, люди куда-то торопились, шумели, и лишь когда переулок оказался слишком тих, Стефания поняла, что за спиной находятся чужие тени. Она ускорила шаг, но они тоже. А потом и вовсе не осталось пространства для догадок и маневров.
Трое. Лица закрытые, одинаковые, словно их лепили из одного куска серой глины. В глазах — то самое «бей и ломай», без оттенков. Чужая рука сомкнулась на ее плече, запах пота и железа накрыл резкой волной. Удар в ребра лишил дыхания. Второй — по лицу, и мир на мгновение ослеп белым. Стефания дернулась, но силы были неравны.

"Зря я оставила кинжал дома". Мысль была нелепо спокойной. Из всех привычек у нее жила лишь одна — саркастично отмечать очевидное даже в самый неподходящий момент. "Зря я отправилась на встречу, не сообщив Матиасу о своей проблеме..."
Стефания сгруппировалась, отступая в тень переулка. Они шли за ней плотной стеной, уверенные в результате. Она знала, что если сейчас ничего не сделает, то в замок принесут уже ее останки. И тогда она сосредоточилась.

Сначала — тихий скрип. Деревянные ставни приоткрылись, и из подвалов потекла серая масса мышей. Маленькие лапки зашуршали по камню, визг прорезал воздух. Сверху закружили птицы — воробьи, галки, одинокий ворон с карканьем, будто смехом. Все это ворвалось в пространство — хаос, шум, живое, готовое к бою.
Нападавшие замешкались. Один отшатнулся, другой замахнулся, отбиваясь от крыльев. Стефания вывернулась, почувствовав, как ткань платья рвется на плече, даже несмотря на теплый зимний плащ, в который она тут же поспешила укутаться. Бежать с ноющими ребрами — сомнительное удовольствие, но сейчас оно оказалось лучше, чем альтернатива.
До замка она добралась на остатках упрямства. Каждый шаг отзывался болью, скулы горели от удара, губа распухла, кровь во рту была солоноватой и липкой. Она держала осанку, такую же прямую и гордую, как всегда, даже если внутри все ломилось. Пусть стража, случайные прохожие и слуги видят лишь женщину, идущую спокойно. Не жертву. Никогда.

Покои встретили ее тишиной. Она опустилась на край постели, скинула сапоги, провела ладонью по лицу и увидела на пальцах кровь. Зеркало оказалось беспощадным. Синяк уже расползался под глазом, щека вспухла, губа рассечена. Стефания скривилась, прищурилась и пробормотала:
— Ну здравствуй, красотка. Уж точно не тот эффект, которого я добивалась.

Она умывалась долго, меняла воду снова и снова. Чаша мутнела быстрее, чем она успевала ее вытирать. К вечеру она смирилась с мыслью, что скрыть случившееся от Матиаса не удастся. Слишком много синяков, слишком мало косметики. Она улеглась на кровать, позволив себе минуту тишины. Гул в голове утихал медленно. В памяти возвращались лица — эти трое, и за ними встает он, Карло. Тот, от кого она бежала полжизни. "Он нашел меня даже здесь. И не побоялся фигуры Хранителя Эрцхафена рядом. Значит, теперь он задержится, пока не решит, что достаточно наигрался".

Дверь распахнулась без стука. Стефания даже не вздрогнула — ждала этого момента. В Эрцхафене нет секретов от Хранителя, и пусть Матиас получил данный титул не так давно, он умел нивелировать любые секреты много раньше.
Конечно, он уже все знал.

Она сидела на краю постели, держа в пальцах тряпицу, которой тщетно пыталась стереть следы. Взгляд поднялся медленно. Тяжелый силуэт, глаза, от котороых хотелось спрятаться, но Стефания не позволила себе слабости.
— Ты поздно, — тихо сказала Стефания, и усмешка дрогнула на губах. — Но, думаю, лучше увидеть самому, чем услышать от других.
Пауза. Она выдохнула, ощущая, как внутри поднимается старое упрямство, то самое, что спасало ее не раз.
— Если скажешь, что я должна была рассказать сразу — ты прав, — она чуть развела руками. — Но ведь это я. Я не могла поступить иначе...
Стефания на мгновение отвела взгляд, коснулась пальцами скулы, где расплывался синяк, и добавила почти насмешливо:
— Только не говори, что теперь мне запретят гулять по городу одной. Я же не собака, чтобы держать меня на поводке.
И все же в ее голосе прозвучала едва уловимая усталость. Та, которая с головой выдавала ключевую мысль, звенящую в ее голове... Ведь больше всего на свете Стефания дель Монте ненавидит чувствовать себя добычей.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь треском свечного фитиля да ровным дыханием Матиаса. Стефания сидела на краю постели, и, впервые за долгое время, ее собственное тело ощущалось слишком тяжелым, словно каждая прожитая минута этого дня легла грузом на плечи. Она почти не двигалась, и не только от боли — скорее потому, что не хотела разрушать зыбкое равновесие.

Ей доводилось бывать в подобных состояниях раньше. В Виероли, в ту жизнь, которую она тщательно прятала за чужими улыбками и искусственными словами. Тогда боль была обычным делом — частью быта, привычной валютой, которой расплачивались все женщины того смого публичного дома. Там, среди полутьмы и тяжелого запаха благовоний, не нужно было никому ничего объяснять. Если синяк появлялся на лице, его принимали как неизбежность. Если душа оставалась пустой — это тоже было нормой.

Она прожила так слишком много лет. И уже тогда свыклась с мыслью, что ничего другого не будет.

В Ланвелле дела обстояли иначе. Заведение, где вынуждена была работать Стефания, считалось очень элитным, и хозяйка следила за состоянием подопечных. Побои считались редкостью, и за них платили очень большие деньги... Но они все равно случались. И Стефа знала, как с ними справляться, как заживлять, дабы не пропускать лишний рабочий день.

И вот однажды в ее комнате появился Матиас Эренфогель. Сначала он был просто клиентом. Чужой мужчина с тяжелым взглядом, и Стефа порой ловила на себе этот самый взгляд, задерживающийся даже дольше, чем она привыкла. Другие глядели на Стефанию, как на вещь — удобную, красивую, доступную. Он — иначе. Будто сразу увидел в ней не только тело, но и что-то еще, спрятанное глубже. Впрочем, Стефания и сама не знала тогда еще, что именно.

Она помнила, как удивилась тогда его молчанию. Он не был многословным, не стремился засыпать ее дежурными комплиментами. Вместо этого в нем была какая-то… основательность. Тяжесть, которая не пугала, а странным образом успокаивала. Он мог быть немного грубоватым, требовательным, но даже в эти моменты рядом с ним Стефания впервые почувствовала нечто, что никак не могла понять, пока не рискнула признаться себе, что это было чувство... безопасности?

С ним можно было расслабить плечи, не следить за каждым движением, не играть роль. Даже в те редкие минуты, когда он засыпал в е постели — а она, вопреки всем правилам, не прогоняла его — Стефания ловила себя на том, что просто сидит у окна и дышит свободнее, чем когда-либо.

Он вытащил ее из того дома. Просто потому, что мог, и с тех пор многое изменилось. Матиас подарил ей шанс на иную жизнь — и, что еще важнее, показал, что она этого шанса достойна. Это оказалось куда страшнее, чем любые побои. Потому что теперь нужно было учиться жить иначе - грамотно и осторожно, не обманывая себя и не обманывая его.

И все же она обманула... Или скорее даже разочарвоала, причем не словами, а как раз таки молчанием. Скрыла от него тень прошлого, которая снова потянулась за ней. Сделала так не потому, что не доверяла, а потому, что слишком уж долго привыкала жить, никому ничего не рассказывая. Что в Виероли, и уж тем более в Ланвелле, откровенность была роскошью, за которую приходилось расплачиваться слишком дорого.

Она понимала, что поступила неправильно, но не могла иначе.
Теперь же, когда его рука коснулась ее подбородка и заставила поднять глаза, Стефания не сопротивлялась. Она почти не пошевелилась... Ее пальцы все еще сжимали тряпицу, пропитанную настоем трав, и в груди жило лишь одно чувство — тревожное, пронзительное. Что он видит ее такой - с разбитым лицом, с потускневшими волосами, с этим налетом уязвимости, который она всегда старалась прятать.

Но Матриас ничего не сказал. Ни слова о внешности, ни одного упрека... Даже наоборот, его голос прозвучал так, что сомнений не осталось - он видел перед собой не побитую женщину, а ту же самую Стефанию, что и всегда. И это было в каком то смысле даже хуже любых упреков. Потому что оставляло Стефу один на один с собственным чувством вины.

Она опустила глаза, позволив себе короткую паузу. А затем тихо заговорила, не пытаясь оправдываться.
— Его зовут Карло, — имя прозвучало чужим, будто вырванным из глубины лет. — Он владелец борделя в Виероли. Того, где я родилась и провела большую часть сознательной жизни... и из которого я сбежала.

Стефания провела ладонью по волосам, будто стараясь собрать мысли, и продолжила:
— Когда я уходила… я не просто ушла. Я взяла с собой кое-что... Мелочь, несколько украшений. Драгоценности, которые были спрятаны в доме. Тогда они казались мне билетом на свободу. Я думала, если доберусь до Ланвелля, смогу прожить какое-то время, не возвращаясь обратно в бордель... Как тебе известно, мой план в конечном итоге не сработал, - Стефания тяжело выдохнула. - Это были даже не его вещи... Они раньше принадлежали предыдущему владельцу... Моему отцу. Но что я могла доказать? Карло никогда не прощал тех, кто осмеливался ему перечить... или же коснуться чего-то или кого-то, что, как он считал, принадлежит исключительно ему.

Она стиснула пальцы сильнее, ощущая, как ткань под руками морщится.
— Он выслеживал меня годами. Я знала, что это лишь вопрос времени... Здесь, в Айзенбруке, я надеялась, что расстояние станет для него преградой. Что в Эрцхафене он меня не достанет... Или же побоиться, учитывая мою связь с тобой. Но я ошиблась. Теперь он здесь и не планирует отступать. Он хочет наказать меня... Даже не столько за кражу, а за то, что я вырвалась.

Ее голос дрогнул совсем чуть-чуть, но Стефания заставила себя говорить ровно:
— Эти трое были его людьми. И если он дошел до Айзенбрука, и не побоялся Хранителя, значит, готов пойти до конца.
Она умолкла, выпрямившись, словно набирая воздух в грудь, и только теперь осознала, что признаться в этом было труднее, чем вынести удары на улице. Но теперь тайна перестала быть ее личным грузом. Теперь — это часть их общей проблемы.